Статья исследует функцию календарных указаний в иудейском апокрифе «Иосиф и Асенет», упоминание дат в котором долгое время побуждало ученых искать за ними конкретный исторический календарь – солнечный 364-дневный, ессейский или иной. Автор последовательно разбирает основные календарные гипотезы, показывая их внутренние противоречия и методологическую уязвимость. Критический анализ демонстрирует, что любая попытка «привязать» хронологию повести к реальной календарной системе обречена на провал, так как игнорирует фундаментальное несоответствие между идеальным 364-дневным годом и астрономической реальностью, а также противоречит повествовательной логике текста.

Отказавшись от поиска буквального соответствия, статья предлагает принципиально иной подход к пониманию времени в апокрифе. Рассматривая «Иосифа и Асенет» в рамках жанра символической повести, автор доказывает, что его календарь – не хронологический инструмент, а богословский и нарративный код. Временная структура произведения строится на сложном взаимодействии двух символических хронологических пластов. Первый, иудейский слой, связанный с альтернативной литургической традицией и праздником Нового Вина из 2-й книги Еноха. Второй, египетский слой, отсылает к ключевым для египетского мировоззрения явлениям – гелиакическому восходу Сириуса и разливу Нила. Эти два символических календаря не просто сосуществуют, но динамично взаимодействуют, находя свое разрешение в кульминационном моменте преображения героини. Таким образом, сакральное время повести служит художественным воплощением ее центральной идеи: через обращение и мистический брак совершается новое творение, в котором преодолевается противостояние между избранным народом и языческим миром.

Статья посвящена триумфальным мотивам в репрезентации Клода Лотарингского, первого герцога де Гиза (1496–1550). Будучи французским подданным и в то же время сохраняя связь со старшей ветвью Лотарингского дома, Клод де Гиз в своем публичном образе соединяет традиции, принятые у герцогов Лотарингии, поддерживаемые его отцом, герцогом Рене II Лотарингским и братом, герцогом Антуаном II Добрым, и традиции французского двора, с учетом их изменений в начале XVI в. Прежде всего это касается триумфальных мотивов, позволявших представить Клода де Гиза как бесстрашного воина и защитника королевства. А противостояние идеям Реформации добавляло этому образу христианские коннотации, делая Клода де Гиза «защитником веры». В свою очередь, он закладывает основы репрезентации, которая получит свое продолжение у следующих поколений герцогов де Гиз. В качестве основных источников по иконографии образа Клода Лотарингского рассматриваются фрагменты рельефов гробницы герцога в Жуанвиле, не сохранившегося сооружения, созданного по проекту Франческо Приматиччо. Два из них, «Битва за город» и «Триумф Клода Лотарингского», сегодня входят в коллекцию Лувра.

Статья посвящена истории наименований «душехват» и «душехватство», распространенных в сочинениях, созданных православными, униатскими и римо-католическими авторами на территориях Речи Посполитой, Российской империи и включенной в состав Австрийской империи Галиции в XVII – начала XX в. На основе анализа агиографической, полемической, гомилетической, исторической и публицистической литературы предполагается решение двух задач. Во-первых, выявить причину превращения наименования «душехват» из исключительного прозвища отдельного человека в имя нарицательное, а также и образования на его основе самостоятельного понятия «душехватство». Во-вторых, с опорой на методологию Кембриджской школы интеллектуальной истории определить функции, выполняемые лексемами «душехват» и «душехватство» в нарративах исследуемого периода. Авторы статьи приходят к выводу, что первоначально наименование «душехват» отсылало к распространенному в европейской христианской культуре XVII в. мотиву «охоты» на души, и употреблялось исключительно в качестве прозвища униатского мученика Иосафата Кунцевича для уподобления его Христу и апостолам или дьяволу и богоотступникам. Однако во второй половине XIX – начале XX в. «душехватство» в основном используется как самостоятельное понятие, с помощью которого как позитивные, так и негативные коннотации, которыми наделялось прозвище Кунцевича, экстраполировались на других лиц.

В статье рассматривается отношение В.Д. Кудрявцева-Платонова, видного отечественного философа и богослова XIX в., к теории эволюции. Показано, что Кудрявцев признавал совместимость эволюционизма и гипотезы самозарождения жизни с представлением о Божественном замысле. Кудрявцев также считал, что идея мирового развития позволяет примирить существование зла с верой во всеблагость Творца и ответить на критику в адрес христианского антропоцентризма. Кудрявцев симпатизировал витализму и отстаивал понятие жизненной силы, которое могло бы лечь в основу телеологического понимания эволюции, альтернативного по отношению к дарвинизму. Все эти взгляды Кудрявцева напоминают позицию теистических эволюционистов, пытавшихся найти компромисс между теорией эволюции и христианским мировоззрением и одновременно критически настроенных по отношению к дарвиновской концепции естественного отбора. Но несмотря на близость к теистическому эволюционизму в ряде вопросов, Кудрявцев так и не стал приверженцем учения о творении через эволюцию, а на протяжении 20 с лишним лет продолжал отстаивать идею множественных творений в духе Л. Агассиса. Под мировым развитием Кудрявцев понимал не эволюцию, то есть преобразование одних видов в другие, а последовательность вмешательств Бога в историю Земли с целью создания живых существ, соответствующих физическим условиям различных геологических эпох.

А.Н. (иеромонах Алексий) Виноградов (1845–1919/20) важен как крайне неформатный, «маргинальный» библеист, занимающий уникальное положение в рамках русского богословия XIX. В его работах мы видим максимально полное усвоение методов и выводов англо-американской библеистики конца XIX в. Он дважды назначался в число членов Пекинской духовной миссии и был дважды уволен из нее. При первом возвращении в Россию (1886) он получил максимально комфортное и почти привилегированное назначение, формально в Киев, фактически – в столицу империи, где пользовался максимальной свободой в научной работе и печатании своих трудов, пользуясь благосклонностью синодского начальства и даже императрицы Александры Федоровны. При втором возвращении (1897) условия радикально отличались, он был перемещен в провинциальный монастырь, фактически в пожизненную ссылку, где был лишен возможности публикации ученых трудов. Правомерно задать вопрос: было ли такое назначение наказанием и не было ли оно следствием его относительного вольнодумства как библеиста, которое навлекло на него опалу? Исследуя материалы синодских архивов (РГИА. Ф. 796. Оп. 176. Д. 3547) и многочисленные документы из личного архивного фонда Виноградова (НИОР РГБ. Ф. 52), автор демонстрирует, что определение в Оптину пустынь действительно было назначено Виноградову в наказание, но причиной его было отнюдь не недовольство начальства его взглядами, а глубокий и безнадежный конфликт между Виноградовым и новым начальником 18-й миссии, архимандритом Иннокентием (Фигуровским). В этом конфликте Виноградов избрал глубоко ошибочную тактику поведения, которая привела его в положение аппаратного цугцванга и обрекло на пожизненную ссылку в статусе психически расстроенного.

В статье анализируется эволюция отношений между Ватиканом и Китайской Народной Республикой во второй половине XX – начале XXI в. в контексте трансформации государственной религиозной политики КНР. Автор показывает, что несмотря на глубокие идеологические и институциональные противоречия, стороны постепенно перешли от логики жесткой конфронтации к формированию ограниченного, но устойчивого переговорного формата. Исходной точкой этого процесса стала политика реформ и открытости эпохи Дэн Сяопина, закрепленная в Документе № 19 и Конституции КНР 1982 г., в рамках которых религия была признана социальным феноменом, подлежащим не уничтожению, а управлению.

Особое внимание уделяется институциональному оформлению диалога в 1980–1990-е гг., роли Китайской католической патриотической ассоциации и формированию подпольной церкви как следствию противречий вокруг принципа автономии религиозных организаций и назначения епископов. Анализируются партийные и государственные документы конца 1980 – начала 1990-х гг., в которых зафиксированы базовые условия взаимодействия КНР с Ватиканом, включая требование политической лояльности и отказа от внешнего контроля.

Центральное место в статье занимает концепция «китаизации религии», оформившаяся при Си Цзиньпине как рамка адаптации конфессий к социалистическому обществу с китайской спецификой. Показано, что именно эта концепция становится языком компромисса между государством и религиозными организациями, а также основой для переговоров с Ватиканом. В этом контексте рассматривается временное соглашение 2018 г. о назначении епископов, его политический смысл, институциональные последствия и пределы.

На основе анализа практики после 2018 г. делается вывод о формировании режима «управляемого конфликта», при котором фундаментальные противоречия не устраняются, но переводятся в формат процедурного взаимодействия. Статья показывает, что кейс Ватикана и КНР представляет собой редкий пример адаптации универсалистского религиозного института к условиям жесткого государственного суверенитета и идеологического контроля.

В статье рассматривается трансформация образа ведьмы в визуальной культуре XXI в. на примере модной индустрии и связанных с ней экранных репрезентаций. В условиях постсекулярного общества образ ведьмы переосмысляется как саморефлексивный архетип. Особое внимание уделяется процессу канонизации визуального образа ведьмы на подиуме, в рамках которого устойчивые иконографические элементы – темная цветовая палитра, магические и ритуальные атрибуты в виде шляпы, метлы и котла, телесная откровенность, астрологические и тарологические практики – формируют узнаваемый модный символизм ведьмовства.

Теоретической основой исследования служат концепция оккультуры Кристофера Партриджа, позволяющая рассмотреть образ ведьмы как медиатор между архаическими слоями культуры и социальными и эстетическими запросами современности. Методологически статья опирается на визуально-семиотический анализ подиумных образов и сравнительный анализ коллекций ведущих мировых дизайнеров, а также на анализ экранных репрезентаций ведьмы в кинематографе.

Показано, что мода функционирует как специфический медиум репрезентации оккультурных нарративов, а подиум – как пространство современного ритуала, в котором магия трансформируется в язык формы. Образ New Witch в моде XXI в. интерпретируется как универсальный символ перехода, позволяющий переживать духовный опыт вне институциональных рамок религии и фиксирующий сдвиг от «темной женственности» к социально легитимированной духовности.